// TEXTS > Russian translation (by Sergey Klein) OF INVEST INTO BLACK HOLES
Вы делаете музыку, перформансы, телевидение, книги, вы фотографируете, рисуете, пишете, вы организовываете конгрессы и вечеринки. Почему такое многообразие, почему вы не сконцентрируетесь на каком-нибудь одном медиуме? Эти прыжки между формами работы дают более плюралистический взгляд на вещи?
Чистого артистического продукта для меня не существует. Уже в 70-ых я слышал всяческие комментарии в стиле «То, что ты делаешь – гениально, почему бы тебе не сосредоточиться на чем-нибудь одном?». В то время было очень трудно сохранить артистическую позицию, которая не была бы главным образом под контролем формы. В то время я мало пользовался теорией, потому что главным образом был заинтересован в практике. Это мешало определенным видам сотрудничества. Мне приходилась транслировать и коммуницировать свои работы самому. Кто помог, так это Зигмар Польке, с которым я вместе жил около 3 лет. Я использовал плюрализм не для того, чтобы уйти от какого-то типа «контроля». Скорее, мы использовали его в качестве защищенного пространства, в котором у нас могли быть свои внутренние коды. В группе Minus Delta T у нас был приватный рабочий язык, наши собственные слова. В 80-ых мы даже опубликовали их в виде словаря, и стало ясно, что этот язык выражал, довольно стилистически, наши прямоту и интересы квалифицированными рабочими кодами, которые лучше объясняют наши работы и являются более понятными, чем любая другая опубликованная документация.
Работа с различными медиа не имеет ничего общего с рассеянием – гораздо больше – с фокусировкой. Если в центре – содержательная проблема, то различные медиа-группы вокруг центра подобны кусочкам пирога. Один кусок – это телевидение, другой – перформанс, и с каждым медиумом содержание центра становится более четко сфокусированным. В группе Minus Delta T мы использовали термин «Медиа/мистика» означавший, что каждый перевод артистической деятельности содержит порнографический элемент, каковым является обрамление. Сквозь фильтр этого всеохватывающего обрамления происходит перевод (трансляция), многие художники не принимают во внимание медиа-фильтры, которые транслируют их разработки и содержания, в результате чего работа низводится до уровня некоммуникабельного продукта роскоши.
Ваши работы обладают явно выраженной нематериальностью. Это – результат того содержания, к которому вы подходите? Для меня этот центр все еще неясен, не могли бы вы лучше сформулировать?
Это достаточно трудно, но по моему ощущению все достаточно ясно. У человеческого существа есть иррациональное пространство, из которого он может черпать огромное количество энергии. Пространство, которое раньше называлось религией и обладало четкой системой. Я заменил это тем, что я называю «черной дырой». Информационное общество утратило принцип соблазна, мы больше не поддаёмся мистификации. Существуют четко определенные техники как создать такие «черные дыры», у которых нет определенных функций. Дыра приобретает функцию в противоположной ей позиции в качестве нефункционального пространства по отношению к тотально предписанному и в итоге просчитаному обществу. Через это священное и пустое пространство генерируются точки ориентации, в которых мобилизуются энергии. С начала 50-ых эти черные дыры интенсивно изучались. Одним из задокументированных ответвлений стал феномен «дорожного кино» – road movie. Создать пространство из ниоткуда, из ничего, пустую автостраду и ехать по ней. Бессознательная попытка поймать «черную дыру» в процессе вечного движения. Сегодня, возможно, некоторые из этих «черных дыр» находятся в сетях. В этих мирах экранов они остаются всего лишь воображаемыми и духовными, отсутствует элемент тактильности. Эта тактильность все еще должна быть создана, и в этом я вижу цель своей работы как художника.
Имеют ли эти «черные дыры» что-то общее с состояниями наркотического опьянения?
Меня волнует осознанность, в которой мы нуждаемся ежедневно для того, чтобы вести сбалансированное и гармоничное существование. Простейшие технологии, необходимые для этого, сегодня утеряны или воплощаются в извращенных формах, как тупое употребление наркотиков. Это может быть возможным лишь в том случае, если это направлено, ориентировано и совмещено с определенными техниками.
Вы видите себя в качестве того, кто направляет дизориентированных в этих «черных дырах»? Того, кто заново откроет спрятанные туннели и сделает пути открытыми?
Если кто-то советует мне сконцентрироваться на чем-то одном, то, в общем и целом, это означает, что я должен преднамеренно сфокусировать зафиксированное освещение на всего лишь одном углу комнаты, и что это им вполне подходит. Но я не могу жить всего лишь с одним углом, я хочу передвигаться с этим фонарем или факелом по всей комнате. Мне необходимо собрать энергетические ресурсу для этого освещения по кусочкам, отовсюду. Но я могу транслировать эти энергетические источники или техники в форме книги рецептов. Моя функция как профессора в основном приобретает аспект драг-дилера: я «цепляю» студентов, «присаживаю» их, пристращиваю, продуцируя кратковременные прототипы возможных «черных дыр», но затем я не даю им больше «наркотика». Я отрезаю поставки, чтобы они ощутили необходимость воссоздания ситуации, по мере того, как они на крючке в постоянном продолжении собственной работы.
Вы говорите, что вы переводите, но отказываетесь говорить о технической концепции. Под технической концепцией я подразумеваю точное знание художественной грамматики.
Я считаю, что очень важно инстинктивно иметь дело с абсурдом в приватной жизни. Сегодня добиться отклика общества становится все труднее, история социального пространства нарочито неверно понимается. Методы художника, движущегося по проторенной дороге, не будут прождать решений. Такая ненаправленная художественная идентификация конкретно зацементированна в производстве материально привлекательных продуктов, которые стоят на пути этих художников.
Такое постоянное перемещение вызывает образ партизана, который выживает благодаря существованию ресурсов в отдаленных местах. Потеря таких ресурсов означала бы опасность стать преступником. Говоря о художнике, это может означать хаос и немоту, если используемая энергия не укоренена.
В отличие от художника, у партизана есть конкретная цель. Параллель, которую я усматриваю здесь, скорее – бездомность в неокупированном пространстве, в ожидании того времени, когда он снова сможет стать фермером. Для партизана добиться своей цели означает конец его мобильности. Этого художник не может добиться, единственное укоренение для него – это понятие качества.
В вашем словаре вы касаетесь темы расширенной художественной концепции и идеи социальной скульптуры Бойса.
Бойс это ненавистная мне тема. Он – в достаточной степени обманщик, мошенник с хорошим содержанием. Все проекты, которые должны были быть социальной скульптурой, были всего лишь символичными или репрезентативными. Он постоянно пытался перенести эти концепции в реальность или в практику, но потерпел тотальный крах, как, например, в проекте с Движением Зеленых, он потерял контроль, так сказать, у него не стало кисти в руке. Художественный акт не есть нечто демократичное, и здесь он был абсолютно потерян, он облажался.
С одной стороны вы указываете на бесцельную дизориентацию.
Что же капитан Бойс должен взять кисть и указать нам дорогу? Разве его неудача с Зелеными не является чем-то вроде логики искусства?
Это – сдвиг по фазе, «невменоз» или ментальность Ван Гога, я не имею ничего общего с этим. Под кистью я подразумеваю не капитана, а того, кто хочет нарисовать синюю картинку и, нарисовав ее, действительно получает синий цвет. Это означает взять и сохранить кисть в своей руке.
Не является ли слегка иллюзорным мнение, что вымышленная цель равняется существующему продукту?
Ну что ж, в современных концепциях общества мы больше не можем говорить о композиторах, композитор может написать произведение на бумаге, но если он хочет чего-то большего, чем просто использовать четвертый голос баритона, то теперь в округе просто недостаточно талантов. Но я, несомненно, могу адаптировать свои гармонии к оркестру общества.
Значит, вас не интересует, как работают все эти медиа, что компьютер или акварельные краски могут написать и запротоколировать все, что угодно, сделав из желаемой вами синей картинки желтую?
Это такие элементы, которые всегда функционируют в качестве тренировки, голоса и тенденции общества, которые заставляют или вынуждают нас реагировать. Но когда становится важным иметь контроль над своим голосом, ты должен знать, что когда ты захочешь синий цвет, ты получишь именно синий цвет.
Вы действительно считаете, что обладаете контролем над машинами? Не кажется ли вам, что этот маленький Sony на столе оказывает влияние на качество нашей речи по-другому, чем Gruendig?
Что ж, я мог бы взять свой старый Revox. Присутствие материала, конечно же, довольно таки впечатляет, для того чтобы уменьшить степень влияния, машины с годами становились все более удобными, маленькими, компактными и скромными. Эти старые машины, мои дети, были просто слишком тяжелыми. С определенной точки зрения, это как гнездо кукушки – это просто действует тебе на нервы. Годами я пытался работать с этими машинами, и не из любви или фетишизма, но потому что необходимо знать что происходит, а также для того, чтобы уменьшить степень влияния, о котором вы говорили. Кажущиеся поддельными ритуалы технологий тотально отфильтровали человеческий элемент. Для того чтобы избавиться или уменьшить этот механизм, мы работали и проводили исследования с машинами.
Вы думаете, этот «человеческий элемент» все еще опознаваем? Или социальные условия настолько сильны, что мы не сможем больше установить различие? Некоторое время назад вы организовали конгресс, на который вы пригласили в основном советских и китайских художников. Вас интересовал творческий обмен с художниками, которые работали в условиях тоталитарного режима?
Я не хочу прямо утверждать, что им повезло, потому что их жизнь была слишком тяжелой, но мы также живем в тоталитарной системе, не осознавая этого. Наши тела настолько в комфорте, что мы не осознаем духовного и интеллектуального тоталитаризма, в котором мы живем. У них были четкие враги, у нас их нет. Психорепрессия, которая существует у нас здесь, для меня является определенного рода фашизмом. Вооруженный враг, прежние алтари и символы больше не видимы для нас, они блекнут. Сегодня «секьюрити замок» является кодом, «Калашников» – это кредитная карточка, которая позволяет исчезнуть потоку наличных денег. Полная невидимость угнетателя пугает меня. Все становится меньше, менее ощутимым и все более и более неприметным.
Можно ли предвидеть возрождение очень физических перформансов в ближайшем будущем?
Мне бы скорее хотелось обратиться к условиям нашего существующего общества. Есть области, в которых можно интенсивно выражать себя и тяжело работать. Существуют техно-дискотеки, которые совершенно очевидно относятся к области эктенсивной физической экспрессии. С другой стороны, есть языковая технология и функционирование общества, которое требует разделения, дистанции от тела. Телесный опыт переместился в сферу приватного. Говоря о сексе, в течение прошедших 15 лет я наблюдаю увеличение спроса на садо-мазохизм, каковой в общем-то является приватным перформансом или телесным ритуалом. Искусство перформанса помогло добиться такого типа ситуации. Теперь можно приватно получать пользу от этих рецептов. У нас уже есть целое поколение менеджеров, выросшее на панке. На людях они адаптируются к требуемым формам, а дома живут своей панк-жизнью, потому что они нуждаются в физических ощущениях. Ранее общество владело моральным контролем над частной жизнью, сегодня это – единственное место, где что-то действительно происходит. Перформанс – это форма жизни и существует путь из общественного в приватное. Так что для того, чтобы нести эту форму проживания этичный перформансист должен перенести приватную ситуацию в публичное пространство, а затем обратно – к репрезентационной иконе. Однако истерия по поводу вторичных перформансов абсурдна и грустна.
Также финансовое давление сегодня усиливается…
Мне кажется, что эта тема – вечная обратная связь, фидбэк, но она потеряет свою важность и «репрезентация» станет оскорбительным термином. Но несомненно художникам следует работать над новыми моделями финансирования, иначе они потеряют свои ресурсы и лабораторные ситуации. Проблема финансирования, в основном, в том, что нам нужно сделать предложение. Зачастую, сегодня такие предложения несовместимы с текущим образом мышления по поводу искусства, и таким образом логику произведения в большинстве случаев трудно оправдать.
Когда вы говорите о переводе, у меня складывается впечатление, что работа Ситуационистов значительной степени повлияла на вашу работу и работу Minus Delta T.
Прямого влияния не было никогда. Когда я жил в Париже с 1970-го по 1974-й год, я имел шанс увидеть остатки ситуационистов. И я подумал по поводу их движения – очень жаль, что они были слишком левацки настроены, слишком интеллектуальны и теоретичны, ведь у них была достаточно ясная, аналитическая и визионерская культурная концепция, но я не имел ничего общего с подобными тенденциями. Не было никакой практики, одно благоговение перед теориями. Последствия и содержание «Театра Жестокости» Антонена Арто и Living Theater как школа интересовала меня в гораздо большей степени. С моей группой “Defi Science Mentale” мы делали акции, которые рассматривались в качестве прото-панк-движения. Нечто вроде перформанс-театра, частями напоминавший мне Венских акционистов. Мы были вдохновлены литературой, вроде «Папаши Юбю» Альфреда Жарри, Г. Ф. Лавкрафтом или «Мельмотом», всеми этими ужастиками – мы были абсолютными фанатами Роджера Кормана. Все секс-кинотеатры Парижа в то время были еще кинотеатрами фильмов ужасов. С нашей группой мы выступали перед хиппи аудиторией, которая ожидала увидеть нечто на подобие Crium Delirium или Soft Machine. И перед всей этой медитативной и “травяной” культурой мы представали в ужасных масках, крушили стекло в течение четверти часа, а один из участников нашей группы разыгрывал эпилептический припадок, и затем публика начинала испытывать дискомфорт и раздавался свист. Но мы также входили в такие контексты как Арабаль, Topor и Panic Theater [Алехандро Ходоровски – прим.пер.]. Они работали с подобным содержанием, очень репрезентативным, отдаленным и извращенным, удовлетворительным с точки зрения пип-шоу вуайеризма парижского высшего общества. Вернер Шретер был очень почитаемой фигурой и все считали, что его декандентное дерьмо просто великолепно. Мы же делали огромное количество постановок и перформансов и были известны на культурной сцене своими провокационными акциями. В этом контексте ситуационисты сблизились с нами и высоко оценили нашу деятельность: “То, что вы делаете, здорово – саботаж культурной индустрии”. На открытии театрального фестиваля в Нанси мы нагишом набросились на мэра Нанси, в то время как ситуационисты, спрятавшись где-то на заднем плане, зажгли три петарды. То, что они делали на раннем этапе, в отличие от большинства движений, было очень четким, с большим количеством документации, публикаций и литературных произведений. Эта была модель мышления, но затем они стали исключать друг друга из движения за так называемое идеологическое предательство.
Практика других групп в то же самое время в Париже вдохновляла меня в гораздо большей степени. С “мультифренией”, которой я уже занимался в то время, акции не были привязаны к личностям, но в большей степени к ситуациям и их развитию. Преемственность происходит через практику, а не через ссылки.
Факт невозможности дать определения не является ли в большей степени заброшенностью вовнутрь, нежели свободным решением. Не находитесь ли вы в его милости?
Да, я в его милости, потому что я всегда считал, что нам нужны пространства, а не иконы.
Но одновременно вы желаете их?
Я испытываю потребность в репрезентативных символах, которые сопоставимы с качеством, которое они представляют. Мы живем в обществе обесцененных и поддельных икон, символов и памятников. У нас еще не было движения или реформационной работы на этот счет. Никто не делает этого или не понимает важности этого вопроса. Я понимал это уже на протяжении долгого времени, и теперь то, что я работаю в сфере живого искусства, кажется шизофренией, но это всего лишь дополнительная работа или обязательство. Отсутствие пространства больше не функционирует, мы должны заполнять пространства, также для “заземления” “черных дыр”, перед тем как это станет полем спекуляций для националистов и прочих реакционеров. Возможно, нам нужно покупать эти пространства. Перераспределить деньги и приобрести за них пространства. Мы нуждаемся в новом понятии преемственности.
Найти почву для сопротивления?
Да. Иначе взаимные ссылки внутри сетей будут слишком переходными. И тогда в сетях не будет укоренения, и будут устанавливаться неверные выборы и приоритеты.
